List Natalii Zacharowej, byłej niani Anatola Konica, do Józefa Stalina z początku 1940 r. – maszynopis w języku rosyjskim. W zbiorach jednostki archiwalnej znajdują się dwa maszynopisy o tej samej treści – dotyczą warunków życia panujących w domu dziecka przy ul. Maksyma Gorkiego 66 w Łukojanowie (Gorkowska obł., ZSRR), gdzie mieszkał jej były wychowanek Anatol Konic. Jest to list wyrażający prośbę Natalii Zacharowej o poprawę sytuacji dzieci w tym domu dziecka.
Anatol Konic przebywał w domu dziecka przy ul. Maksyma Gorkiego 66 w Łukojanowie (Gorkowska obł., ZSRR). Jego ojciec, Eugeniusz Konic, został aresztowany w 1937 r. i skazany na śmierć przez rozstrzelanie, a matka, Maria Konic z d. Hirszowicz, jako członek rodziny wroga ludu również została aresztowana i skazana na pobyt w łagrze Temłag (obóz pracy poprawczej ITL Temnikowski) w ZSRR. Ich kilkuletni syn Anatol trafił do sierocińca, skąd pisał listy zarówno do matki, jak i do swej byłej niani Natalii Zacharowej.
Pełna treść listu:
"О воспитаннике Детского дома
КОНИЦ Анатолии Евгеньевиче,
гор. Лукоянов Горьковской обл.
Ул. Максима Горького д. 66
От его бывшей няни ЗАХАРОВОЙ
Натальи Родионовны, проживающ.
Москва, Б. Коммунистическая ул.
д. 24 кв.23
Дорогой Иосиф Виссарионович!
Я знаю как Вы любите детей и жалеете их, и я прошу Вас, помогите моему маленькому воспитаннику. Я жила 6 лет няней в семье, где вырастила мальчика и любила его, как родного, потому что своих детей у меня не было, а он был очень хороший.
В 1937 г. его родителей арестовали, а мальчика отправили в детский дом в г. Лукоянов. Я ему слала посылочки, а в декабре 1939 г. поехала к нему сама. Я взяла с собой хорошое платье, думала, что стыдно показаться в детдоме в будничном платье, а приехала туда и увидела, что там не до того! Там очень плохо живется детям, Иосиф Виссарионович, так плохо, что я без слез не могу вспомнить, что я там увидела и на что стал похож мой мальчик!
В доме очень холодно, в коридоре на полу лед, окна промерзли, в умывальниках замерзла вода – дети не умываются. Я пошла в их спальную, а мой мальчик идет ко мне крошенька, – а его узнать нельзя подтягивает руками длинные широкие, чужие чьи-то штанишки, тапочки разные одеты на босую ногу, а из кармана, на ходу, чулки вытаскивает, один длинный детский, а другой – мужской, весь заплатанный, грязные-грязные... Я говорю: «Крошенька, ты узнал меня?» Он побежал к себе на кровать, лег и голову в подушку уткнул, молчит. А топчан – одни голые доски и на них тоненький сенник, и подушка жесткая, маленькая, еле голова умещается, а спят на этом топчане их двое, одеяло холодное, в комнате холодно тоже. Я его спрашиваю: «Толенька, что же ты чулки не наденешь, а в кармане держишь?» Он говорит: «Воруют, няня»... А сам? – Иосиф Виссарионович, – хочется кричать, просто сил нет, на что он сам похож: тоненький-тоненький, ну нет мяса на нем, руки как палочки, покрытые кожей, лицо худое и серьезный ни улыбнулся, ни обрадовался мне, как будто не 9-ти летний ребенок, а взрослый, который много видел горя. Про папу и маму ничего не спросил, и говорил совсем мало, а ведь, бывало, щебетал безумолку! И слабый такой, еле на ногах держится: я пошла с ним на квартиру воспитательницы, а он по пути у меня 3 раза упал. Было холодно, а он в рваных огромных валенках без подметок, голые пальцы торчат, пальтишко рваное, вся вата сбилась к подолу —как безпризорник, и ни рукавиц, ни перчаток [2s.] нет. А и такое-то пальто, сказала воспитательница, они только недавно получили, а то бегали в школу по-морозу просто раздетые.
И едят они очень плохо: кормят их утром в 9 часов куском черного хлеба с повидлом, да стакан чая, потом до 4 часов они ничего не едят, а в 4 часа – обед, щи жидкие и каша или картошка, ни молока, ни масла дети не видят. Вечером в 9 часов они снова получают кусок хлеба с повидлом, но уже без чая.
А мой мальчик такой тихий, он не играет, не бегает, не смеется — все молчит, а воспитательница говорит, что он всегда такой. Его ребята хоть и любят, но все же обижают его, крадут, что могут. А учится он в школе очень хорошо – он отличник.
Когда я привела его к воспитательнице, хотела умыть его, такой он был грязный — они только 2 раза в мес. в баню ходят, а каждый день даже лица не моют — у него ноги были черные, все в болячках, а ногти на них длинные, крючками и чесотка у него.
Плакала я над ним, плакала, накормила гостинцами. Невозможно было смотреть без слез, как жадно глядел он на колбасу и булки.
Воспитательница сказала мне, что виноват был всему директор, который воровал все, а сейчас вот уже 4 мес. как директора сняли и за детдомом никто не смотрит. Только недавно назначили новую женщину, да у такого разбитого корыта и эта ничего сделать не может.
Иосиф Виссарионович, очень я Вас прошу, помогите мальчику, не дайте погибнуть ребенку! Чем виновато бедное дитя, что его родители сосланы, ведь он-то не преступник! За что же он не знает никакой детской радости?
Я Вам посылаю 2 его карточки, посмотрите каким был мой крошенька и что с ним стало сейчас! Я об одном только прошу, Иосиф Виссарионович, пусть переведут ребенка в ДРУГОЙ ДЕТДОМ В МОСКВЕ, чтобы и я могла хоть навещать его и помогать ему – ведь родных у него ни одной души нет, только я плачу о нем, знаю, что мой мальчик не вынесет такого горя, если будет таить его в себе. А у меня все сердце выболело, плачу я целые дни, как вспоминаю о том, что с ним стало за эти 2 года... Не оставьте моей просьбы, Иосиф Виссарионович! Если бы он мог как другие дети, развлечься, играть, забыть все, а вот уж 2 года он никак не привыкнет к той жизни, да и сама тяжелая жизнь этого детдома не может помочь оправиться! — Сейчас он стал такой скрытный, все больше молчит, а что у него на душе делается, как он все это переживает, я и думать боюсь. Одна у меня надежда на Вас, Иосиф Виссарионович, а иначе я знаю, что не выдержит мальчик, не останется жив.
Пожалуйста, очень я Вас прошу, ответьте мне". | Oprac. Monika Harchut, transkrypcja listu: Janina Dawydenko
